Прах

Кирпичный колодец с костяным воротом, цепь уходит вниз в темноту. Воды под прахом нет. На дне шахта раскрывается в полость, а посреди неё пола нет: всё, что сюда ссыпают, падает дальше. Синее пламя вокруг провала поддерживают, чтобы те, кто на уступе, видели, куда не ступать.

Две кости великана стоят торчком на кирпичных цоколях, между ними дугой перекинуто ребро, сквозь проём идёт мощёная дорога. В четырёх шагах за воротами она кончается. Ничего не огорожено и ничто не заперто: по обе стороны ворот одна и та же пустыня, а фонари зажжены для тех, кто всё равно пройдёт.

Кочевники Праха говорят, что великаны были очагом мира, а холод пришёл, когда они упали. Хранители вырыли под павшим великаном три яруса, чтобы разжечь его снова: склепы, где паломники клали своих мёртвых рядом с его костями, курганы вождей, которых хоронили вместе с их железом, и залы под его рёбрами — там вырезали синий мозг и год за годом вливали ему в грудь, пока грудь не занялась. Великан встал. Его огонь никого не согрел: он вытянул тепло из всех, кто был рядом, и они замёрзли там, где стояли на коленях. Он снова лёг под пол своего зала и встаёт всякий раз, когда ему приносят огонь.

Пни стылого угля на пятне спёкшейся земли, на каждом третьем синее пламя. Здесь что-то росло и сгорело, и угли так и не остыли и так и не согрели: они только светятся. Черепа у корней — тех, кто принял свечение за огонь.

Трое саней на жаропрочных полозьях, сцепленных цепями и ушедших в прах по самые полозья. На головных рубка, на вторых припасы, третьи лежат набок с рассыпанным грузом. Шли через прах с запасом топлива и костром на каждой стоянке; костёр не грел, и они остались в прахе.

То же кольцо, что и на Земле, на помосте из здешнего камня и в цветах этого мира: кто бы ни расставил врата, он сделал это на всех мирах разом. Эти спят. Они откликнутся только тому, кто поверг хозяина этого мира и выдержал его испытание; тогда положите в кольцо сердце хозяина, пыль дороги и то, что даёт этот мир, — и они присоединятся к другим проснувшимся вратам.

Череп в тридцать блоков лежит в прахе душ на затылке, подняв лицо к жерлу. Затылок проломлен до самой земли, по лбу трещина; изнутри череп чёрен от въевшегося праха, и одна глазница горит синим, не грея. Остовы идут до горизонта, но черепа редки: что бы ни забрало великанов, головы оно забирало первыми.

Изгрызенный обломок кости великана лежит в прахе, под ним дыра вниз. Логово на дне устлано костями, в стенах светит стылый уголь; кость сверху свисает сквозь потолок, обглоданная снизу. Они выедают из великанов мозг и стаскивают к себе всё, что блестит. В гнезде в углу тепло, а больше здесь тепла нет нигде.

Мощёный круг, посередине клеть из костей великана, в клети синее пламя. Вокруг скамьи из позвонков лицом к огню, над ним котёл на цепи, на двух скамьях черепа: кто сидел ближе всех, тот и сидел дольше всех. Огонь не погас, и никто у него ещё не согрелся.

Длинный курган из слежавшегося праха, по кромке камни обкладки, с востока дольмен. Лаз уходит под курган в камеру со ступенчатым сводом, и кладка камеры прошита призрачным железом: его хоронили вместе с теми, кто его носил, а запас оставили за решёткой. Замковый камень провалился. Те, кто здесь лежит, встают.