Дыхание

Мощёная площадка на паре, посередине чаша над синим огнём, по углам столбы с фонарями. Сюда приносили то, что хотели растворить, клали в чашу и уходили. Выбоины в мощении — там, где чаша переливалась. Из принесённого не осталось ничего, кроме того, что растворяться не пожелало.

Кольцо из сплавленного стекла и фульгурита на осколке острова, в чаше три яйца. Паровые драконы гнездятся там, где гуще грозы. Этот выводок вылупился давно, и яйца стоят пустыми; то, что драконы годами таскали домой, так и лежит в гнезде — вместе с тем, кто теперь живёт в ветках.

Причал челнока из станционного настила, положенного на пар: водолазная будка, катушка нити. Пар держал его один сезон. Теперь восточный край ушёл вниз, палуба стоит с наклоном, а нить уходит от катушки вверх в никуда. Что экипаж оставил в будке, ещё цело, и водолазный скафандр в нише всё ещё стоит. Забрало у него светится изнутри.

Каждая молния, ударившая в остров, оставляет на месте удара столб сплавленного стекла. Сюда молнии возвращаются раз за разом, и столбы стоят рощей; самые старые выше дома. Некоторые до сих пор искрят.

Звонари пришли в Дыхание за молниями. Дышать здесь нельзя, и они не пытались: жили в скафандрах, насыпали в формы пепел острова и звонили в колокола, пока гроза не отвечала. Каждая молния, пойманная шпилем, сходила по его стеклянному хребту в формы и запекала пепел в фульгуритовый кирпич или оседала зарядом в банках со стеклом, и шпиль рос на ярус за каждый год гроз: причал и склады, галереи решёток, залы-аккумуляторы, звонница и венец. Но молния, прошедшая сквозь пар, оставляет стекло и в нём. У венца стекло срослось в хребет, и дыхание дракона собралось на костях. Звонари запечатали путь наверх и звонили, пока звонить не стало некому. Вирм до сих пор лежит, свернувшись, на вершине.

То же кольцо, что и на Земле, на помосте из здешнего камня и в цветах этого мира: кто бы ни расставил врата, он сделал это на всех мирах разом. Эти спят. Они откликнутся только тому, кто поверг хозяина этого мира и выдержал его испытание; тогда положите в кольцо сердце хозяина, пыль дороги и то, что даёт этот мир, — и они присоединятся к другим проснувшимся вратам.

Нарост жгучего стекла на осколке острова, бугристый, как коралл: на гребнях осел пепел, в полостях светится пойманный заряд. Это стекло не добыто и не отлито. Оно растёт там, где пар гуще всего, по слою в год, вокруг того, чего коснулось первым.

Пролёт фульгурита в семнадцать блоков между двумя осколками, с изломом посередине — как у молнии, которая его сплавила. Фульгурит остаётся там, где молния бьёт в песок, а песка нет ни на одном из здешних островов. Перила до сих пор искрят.

Кирпичная башня на осколке острова: в венце фонарь, над ним шпиль-громоотвод. Большую часть времени она стоит тёмной. Когда близко гроза, фонарь загорается сам, и чем ближе молния, тем ярче горит. Её строили не для того, чтобы предупреждать, — чтобы звать грозу.

Рама из фульгурита, на цепях пять колоколов: три настоящих и два бруска жгучего стекла. Ветра, который можно почувствовать, в Дыхании нет, а колокола звонят — по нескольку нот, и всегда перед самой молнией.