Народы

Родня шалкеров, оставшаяся в Улье, когда королева закрыла свою раковину и соты перестали летать. Каждая семья держит свою соту, запечатывает воск, торгует янтарём и считает богатство по запечатанным ячейкам; их панцири — сами ячейки, и от страха они захлопывают крышку. Гостя встречают, приподняв крышку, как шляпу, а людей зовут бескрышечными: голова, всегда открытая небу, кажется им отчаянно смелой.

Маленький стеклянный народ Грани: голова у гранника — полый огранённый кристалл, внутри горит свет. Свет выдаёт любое чувство, поэтому солгать, не позеленев, гранник не может. Свой мир они зовут Самоцветом, собирают его свет, разбивают на цвета и хранят каждый цвет в своём сосуде, надеясь однажды слить белый свет обратно. Людей, у которых нет ни граней, ни видимого света, они зовут неогранёнными.

Коренастый серый народ Праха: на черепе и плечах у них костяные пластины, в глазах синий огонь. Великанов они зовут Исполинами: те догорели, а синий огонь — то, что осталось от их душ. Великаньи дети хранят этот огонь, валяют тёплый войлок из пуха пепельных мышей, берегут кости от костогрызов и говорят, что тепло отдают, а не берут.

Приземистые кузнецы Горна, которых не рожают, а отливают: живое золото в оболочке из шлака и искра, вдохнутая в рот. Они куют живое золото, пока оно шевелится, на наковальнях из шлака и спят за стенами такой толщины, что сквозь них не пробивается свет моря. Золото семья носит на плечах, а остальное держит на крыше: это её будущие дети. Люди для золочёных — «некованые»: мягкие, холодные и трогательно боятся моря.

Народ Дыхания. Они вдыхают лиловый пар, от которого гибнет всё живое, держат его в стеклянном мешке на горле, пока он не уляжется, и выдыхают жар: им плавят фульгурит и выдувают стекло. Их дома — стеклянные колокола на островах, у каждого свой голос, а сезон молний — их рабочая пора. Гостя в скафандре они зовут пузырьком: воздух из другого места, сохранённый в стекле.

Поясники — живые аэростаты облачных вершин Юпитера, ни разу не касавшиеся твёрдого. Когда-то они дрейфовали по ветряным поясам, пока молнии, которые их кормят, не отяжелили их; теперь их гондолы пришвартованы к мачтам, что пьют грозу, а молния для них — еда, праздник и мера возраста. Гость, который совсем не умеет парить, кажется им невероятно тяжёлым, а значит, невероятно старым, и встречают его с глубоким гудящим почтением.

Волокна радужки, которые выпали, как ресницы, пустили корни в белок Ока и однажды встали, чтобы слушать. Вместо лица у ресничника сомкнутое веко, а под ним — своя крошечная радужка; он приоткрывает её, только когда говорит, и говорит шёпотом: Око — глаз спящего бога, и громкий звук бежит по волокнам и может его разбудить. Людей ресничники зовут моргающими: существо, которое двадцать раз за вдох закрывает глаза, а мир всё стоит, для них либо отчаянно смело, либо отчаянно везуче.

Высокие, неторопливые и тихие, луняне жили на Луне задолго до первой ракеты. Земля в их небе никогда не движется, поэтому они зовут её Неподвижной и считают дни по её фазам. Селенит они точат в линзы лучше всех, а любого, кто пришёл с телескопом, встречают как собрата-наблюдателя.

Народ бурь: высокие, четырёхрукие, в ржавых пластинах, с парусом на спине, который чует ветер раньше, чем тот придёт. Время они считают пыльными бурями, пьют соль и железо из камня, а воду почитают священной. Живут в башнях из красного кирпича над бурями, а людей зовут голокожими.

Низкие упрямые копатели терминатора — линии между палящим днём и ледяной ночью Меркурия. Их предки шли вместе с этой линией вокруг всего мира, а теперь народ живёт в земле, за стенами из соли: она пьёт дневной жар и всю ночь отдаёт его обратно. У каждой семьи на шесте своё зеркало, а люди для них — «мягкоспинные»: ни панциря, ни когтей, и копать совсем не умеют.

Тяжёлый, сутулый народ Плача из тёмного стекла: по щекам у них бегут светящиеся слёзы и застывают кристаллами. Плакальщики оплакивают мир, расколовшийся на осколки, среди которых живут, и поют о нём в Хоре скорби. Свои слёзы они дарят и ими платят: хранимое горе тяжелеет, а отданное легчает. Пришельцев они зовут сухоглазыми — и жалеют их.

Плодовые тела одной грибницы, которая здесь и есть весь мир. Каждое ходит на четырёх корнях несколько волн плодоношения и падает, а всё, что оно видело, уходит обратно в нити, поэтому плодовики говорят «мы» и имеют в виду всю грибницу. Они не дышат, а слова выходят из них вместе со спорами. Они ткут свет из светящихся нитей, валяют войлок из старых, зажигают грибы-фонари и хранят споры, а каждого дышащего, кто спустился по жерлу, встречают как того, кого будут помнить.

Высокие обтекаемые жители самых быстрых ветров Солнечной системы. На Нептуне ветер уносит всё, что не привязано и не тяжело, поэтому ветроносцы и то и другое: каменный груз на ногах, трос на поясе, якорь под каждым домом, и чем тяжелее груз, тем внимательнее слушает деревня. Ветер для них — речь мира, а гость без груза — «легковес»: ему рады, но ему нужно за что-нибудь держаться.

Кольценосцы собирают лёд на облачных вершинах под кольцами Сатурна. Кольца — Венец, как зовут их сами кольценосцы, — без конца роняют лёд, и его ловят сетями, пока он не утонул в Подоблачье, живут на льдинах из него и мечтают когда-нибудь вернуть его наверх. Вокруг головы у каждого кружит маленькое ледяное кольцо, с годами всё шире, а простоволосого гостя с Земли — Голубой крупинки — здесь встречают как ребёнка до первого улова.

Кроткие великаны Урана, которые ходят на костяшках рук и считают жизнь днями, а каждый день длится сорок два года: планета лежит на боку, и на каждом её месте за Долгим днём приходит Долгая ночь. Днём ледоходы копят тепло, режут лёд и ловят алмазный дождь, ночью спят все вместе в залах, вырубленных во льду. Алмазы для них — просто погода, а богатство — тепло, и гостю с углём в мешке рады у каждого купола.

Облачники когда-то дрейфовали в прохладном облачном ярусе Венеры под живыми пузырями, пока великие бури их не порвали. Народ спустился на равнины, но с землёй, где оседает кислота, так и не примирился: ходит на ногах-ходулях, живёт на сваях и мостках, а уважает друг друга по тому, как высоко кто живёт. Вода для них дороже всего на свете, и гостя с Земли — Росинки, как зовут её их песни, — они встречают с изумлением.